Блог Вячеслава Лютова (lyutov70) wrote,
Блог Вячеслава Лютова
lyutov70

Category:

СОБАКА, ИСПУГАВШАЯСЯ ГРОЗЫ (рассказ)

 

 

Я отыскивал себе укромное место
где-нибудь в отдаленных кустах...

Ф. Кафка. Исследования одной собаки.

 

                День был невообразимо душным, и, видимо, все шло к тому, что вечером этот огромный мир разразится мгновенной грозой, подобно наваждению, которое уже предчувствуешь, но оно, вопреки всему, приходит неожиданно. Как правило, на такое изменение природы лучше всего реагируют животные – одни поднимают шум, другие, напротив, впадают в апатию, что нет никакой возможности вывести их из этого состояния.

                Так было и в этот день, но сюда добивалось еще и то, что хозяева уехали в город, и, скорее всего, вернутся завтра вечером; они даже не стали привязывать свою собаку на длинную веревку, хотя и позволявшую бродить вокруг рассохшейся конуры. Собака-дворняжка, каким счет уж давно потерян, проводила их до ворот, но потом на нее прикрикнули, и она виновато присела, поджав хвост. Едва на калитке звонко щелкнул металлический крючок, побрела назад, к будке, должно быть для того, чтобы лишний раз удостовериться, что миска полна еды. Сегодня лень была особенно липкой, и собаке казалось, что на нее навалилась тяжесть, или, по-другому, она словно попала в топленый воск, и он, вязкий и еще пахнущий давным-давно сгоревшим фитилем, сковал все ее движения. Она подумала о том, что такой миропорядок совсем не к добру и что, быть может, погода обязательно изменится.

С самого утра у собаки не было никакого аппетита, но все же предложенный завтрак она проглотила через силу, отчего дыхание стало тяжелым и сбивчивым. Впрочем, ее утешало ощущение того, что сегодня ей представилось очень много свободы – весь двор и огород был в ее распоряжении, она могла спать, где хотела – больше всего ей нравилось отдыхать в дальнем конце сада, там, где сразу за забором начинался луг, а еще дальше – болотина с высокой травой; здесь, в углу сада, была старая полуразвалившаяся баня, до которой у хозяина никак не доходили руки, и это отвратительное строение портило весь вид. Собаке иногда казалось, что в этой бане, сразу за стеной, обитает всякая нечисть – пыльная и обсыпанная трухой, - но там либо были мыши, либо еще какая-нибудь мелкая живность.

                И вот сейчас, прослонявшись между грядок, она пришла на свое любимое место и, прячась от полуденного зноя, забралась в тень под навес, тяжело вздохнув при этом, словно упрекая во всем послеобеденную назойливую дрему. Она долго зевала и ворочалась, никак не находя удобного положения, но, наконец, перевернувшись на бок, уснула.

                Разбудил ее порывистый ветер, который словно заглянул за угол и, обнаружив там дремавшую собаку, просвистел у нее под ухом. Спросонья было почти ничего не разобрать, но однако она сразу же стала удивленно смотреть по сторонам – ветер срывал с деревьев свежие листья, гнул ветки, поднимал в воздух пыль; над собакой, на крыше, несколько раз хлопнул ржавый жестяной лист, но потом, видимо, за что-то зацепился. То, что случилось с природой, оставило ее в полном  недоумении; меж тем, дом вдруг стал проваливаться в серую бездну, каковой были и клубы пыли, и невообразимая духота, и небо. Кстати, особенно ее поразило небо, и она смотрела на него несколько минут не отрываясь – сначала оно представлялось просто серым, но потом  оказывалось иссиня-черным, и фиолетово-алым, и даже с мертвыми желтыми оттенками; но самым зрелищным оказалось то, что там, где тучи были разорваны или только продолжали наступать на чистый изумруд уходящего дня, они были очерчены яркой ломаной линией – и это оказалось единственным, что оставило солнце перед грозой.

                Собака вскочила, словно предчувствуя что-то неладное, и, благо, если это была обыкновенная гроза – нет, за этими вспышками таилось невесть что, и слабый гром, доносившийся издалека, еще казалось совсем невинным и даже нелепым: но в нем  уже было что-то необыкновенное. Собака засеменила к дому, но потом, на середине дороги, вдруг остановилась, словно осознала всю бессмысленность своих поступков – дом был закрыт, а ее старая будка безбожно протекала, и потому ровным счетом не было никакой разницы, где скоротать грозу – в конуре, или под прислоненным к сараю листом шифера, или под покосившимся навесом у бани. И она предпочла вернуться, но в большей степени из-за того, что там, у бани, - ее излюбленное место, а потому там и не так страшно.

                Ветер меж тем становился все сильнее и сильнее – он буйствовал везде, и собаке показалось, что во всем мире нет ни одного уголка, где бы он уже сегодня не побывал; цепляясь за деревянные реи, он пытался выбить чечетку, а проскальзывая вдоль банной стены, даже присвистывал от удовольствия. Собака слушала этот невероятно немузыкальный свист, у нее закладывало уши, и это несмотря на то, что она поспешила прижать их и даже закрыть морду лапами, - нет, никуда от этого наваждения не уйдешь!

                Сверкнувшая молния с силой ударила прямо в глаза, что собака чуть не взвизгнула – весь двор оказался окольцованным туманными молочными кругами; и, закрыв глаза, собака так не смогла назвать наступившую темноту темнотой. Она вся сжалась – гроза была не столько страшной, сколько жуткой; и от этого неимоверно хотелось скулить. Последний удар грома оглушил ее, а клубы пыли  перебили все остальные запахи; и собака подумала о том, что еще немного – и она не сможет осязать этот мир; язык ее станет сухим, глаза – слепыми, уши – глухими; и тогда уж точно ее отправят на мыловарню раньше срока, не дожидаясь ни старости, ни какого-нибудь несчастного случая, причем о возможности последнего она подумала только сегодня.

                Странно, но эти черные мысли ее несколько успокоили, и она уже согласилась с тем, что в грозе нет ничего ужасного, что не так страшен черт, как его малюют, а оттого нет каких-либо причин волноваться – она переждет грозу под старым навесом, благо тот еще держится, пусть на одном дыхании, но все же...

                Однако последний удар грома был настолько сильным, что ей показалось, как земля, вместе с ней и с трухлявой баней, летит в тартарары – и пореши она остановить этот полет, все равно ничего бы не вышло. Собаку охватила необъяснимая тревога, и в этот самый момент над головой что-то треснуло, и на нее сначала посыпалась труха, а следом рухнули выскользнувшие из пазов доски – одна как раз угодила собаке по хребту, и та взвыла от боли; она выскочила из-под навеса и чуть было не попала под молнию – резкий огненный росчерк пришелся своей длинной полосой на вишневый куст, и сразу запахло озоном. Ничего не понимающая собака с остекленевшими глазами смотрела на вишневый куст – ей казалось, что молния до сих пор там, но только притаилась, как воришка, забравшийся в чужой огород за яблоками; она гавкнула, но вдруг не ускышала своего голоса – откуда-то с черного неба на нее скатывалась волна грома – проникла в нее и там разорвалась. Собака взвизгнула; и вдруг увидела небольшой лаз в бане, неизвестно как и когда появившийся. Впрочем, собаку это совсем не интересовало – этот лаз казался ей спасением: там, внутри, гроза не сможет настичь ее. И она метнулась к нему с быстротой молнии, то самой молнии, которая до сих пор пребывала у нее в глазах. Собака больно ударилась о деревянный брус, шерсть клочками повисла на заусенцах; и в это время какая-то странная сила, вдруг показавшаяся ей необычайно светлой, втолкнула ее внутрь.

                Она попала как раз между стеной и проржавевшим баком для воды и едва смогла осмотреться – пространство было таким маленьким, что ей еле-еле удалось развернуться. Здесь было душно и сыро – казалось, что день оставил здесь свой зной, а наступившая гроза привнесла воду, и все это было смешано с тем запахом, который она сначала не узнала – запах плесени. Если бы сюда проникал свет, то, вероятно, можно было бы разглядеть сине-зеленые волны на досках – грибок тления переплетался со мхом, образуя причудливые и непредсказуемые картинки. Собаке показалось, что здесь очень тихо, и она даже оторопела от такой тишины; ветер, гром и дождь были с другой стороны; она услышала, как застучали тяжелые капли. Шок прошел, и собака позволила себе ради любопытства высунуть в дырку мордочку – там лил дождь, и все растаяло, растворилось в нем без остатка.

                Собака облегченно вздохнула и подумала о том, что все ее злоключения наконец завершились, и теперь, едва утихнет дождь, все вернется на свои места и будет таким же, как и прежде. Ко всему, ей вдруг невероятно захотелось есть, и она вспомнила, что сегодня ограничилась лишь завтраком, и в миске у нее – ароматный бульон с хлебом и мясными остатками; быть может, там даже есть большая кость. Она закрыла глаза, предвкушая вечернюю трапезу, и так лежала до тех пор, пока не услышала, как дождь стих, и капли падают уже не с неба, а скатываются с широких посвежевших листьев.

                Она сунулась в лаз, и вдруг с ужасом обнаружила, что не может отсюда выбраться. Она подогнула под себя одну лапу, а другую протянула вперед – но и это не помогало; она ткнулась в дыру еще и еще раз. От отчаяния у нее потекли слезы из глаз – она не смогла выбраться даже наполовину.

                С той стороны бани весело защебетали птицы, а один воробей даже удивленно остановился возле нее, глядя своими маленькими глазками на собачью морду, что высунулась из дыры, - собаке захотелось прогнать его, загавкать, но она подумала о том, что воробей совсем не виноват в ее несчастье. Собака забралась обратно, не желая видеть красоту и свободу послегрозового мира, провожать взглядом ослабевшие тучи, которые теперь уплывали за горизонт; она не хотела видеть, как деревья радостно подняли ветки к небу, словно отряхиваясь от капель, как на поросшей тропинке копошатся дождевые черви, как небо стало печально-алым и чистым, провожая грозу и вместе с ней прожитый день.

                Внезапно к собаке пришла мыль о том, что надо звать на помощь; ей единственной, пожалуй, именно сейчас нужна помощь. Она высунулась из лаза и стала гавкать – ее лай, как ей казалось, заполонил всю округу: ни одна собака не смогла бы лаять громче нее. Но все ее старания оказались бесполезными – разве что отозвался соседский барбос, да и то, видимо, от нечего делать. В конце концов лай сменился воем, и собака увидела, как вся живность, которая к тому времени оказалась в огороде, отворачивается от нее или просто не замечает, не желая портить себе хорошего настроения. И тогда она отчетливо поняла, что помощи ждать неоткуда.

                Она почувствовала себя ослабевшей – силы были растрачены впустую, к тому же казалось, что земляной пол поминутно тянет из нее живительные соки, а пустой железный бак норовит уколоть ее своими холодными ржавыми иглами. Кости ее ныли, и собака только теперь почувствовала глубокую рану на спине, кровь на которой уже успела засохнуть. Она положила морду на лапы и тихо заскулила.

                Вдруг ее осенило – и она принялась грызть деревянный брус над головой. Однако, как назло, этот брус был совсем не тронут старостью и сыростью – в нем не было ни одной слабой жилки, и, вероятно, проще было развалить всю баню, нежели перегрызть его. Но собака не знала об этом – она грызла деревяшку с неистовостью щенка, у которого прорезаются зубы и которого по недосмотру оставили дома одного. Все-таки, по краям дыры удалось добиться некоторого успеха – доски там уже чуть прогнили, а потому поддавались легче. Когда у собаки устала челюсть, она принялась рыть лапами, подгребая землю вперемежку со щепками под себя, - и даже обрадовалась обретенному выходу из положения. Но тут ее когти вдруг зацепились за металлический прут, и собаку передернуло от боли. Это, собственно, и было последней каплей иссякнувшей надежды.

                Меж тем, время неумолимо двигалось к ночи, и у собаки нестерпимо ныло в желудке; чтобы хоть как-то заглушить голод, она стала думать о том, что обречена быть здесь до самой смерти, что переменить ничего невозможно, а потому надо просто-напросто смириться с тем, что есть. По меньшей мере, ей следует дождаться завтрашнего вечера, и когда вернутся хозяева, позвать их на помощь – быть может, так оно и лучше, но вряд ли ее услышать из самого дальнего угла сада. Но вот уже стало совсем темно, и собака – чтобы не думать – решила уснуть, а утром, с новыми силами, бороться за свое освобождение.

                Она проспала часа два, вернее, продремала, ибо уснуть с голодным желудком было невозможно. Уже стояла густая ночь, и там, с той стороны бани, грустно пели сверчки; один был совсем рядом и так некстати – собака позавидовала его свободе, и это ее разозлило. Она решила собраться последними силами и выбраться отсюда во что бы то ни стало. Дыхание ее стало тяжелым и прерывистым, она вся сжалась, напряглась, уперлась задними лапами в железный бак.

                И потом с воем бросилась в дыру, сдирая шерсть и, возможно, ломая кости, - на свободу...

 

Пермь,

февраль, 1992

 


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments