Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

О физиках и философах

Встретил примечательную историю, рассказанную Б.Фонданом о Шестове:
«Как-то вечером Шестов оказался за столом соседом Эйнштейна. Он знал Эйнштейна только по имени, мало что знал о математической физике, а Эйнштейн, вероятно, узнал о существовании Шестова только в этот вечер – большой русский философ, друг Гуссерля и т.п. Оказавшись рядом с Шестовым, Эйнштейн попросил его объяснить в нескольких словах, если это возможно, философию Гуссерля.
- Но этого нельзя сделать в двух словах. Для этого мне нужно, по меньшей мере, час или полтора.
- Я не спешу, - сказал Эйнштейн.
- С чего же начать? Предположим, что Вы сегодня встретились с Ньютоном, на этом свете или на том, - начал Шестов, - о чем бы Вы с ним заговорили? Об очевидности, о доказательствах, об истине или же скорее о массе света или кривизне земли?
- Безусловно, о последнем.
- Ну вот, а философ спросил бы Ньютона, что такое истина, бессмертна ли душа, существует ли Бог. Но Вы полагаете, что все это вещи известные.
- Безусловно.
- Так вот, - продолжал Шестов, - эти вещи, которые Вам представляются столь известными, философу вовсе не кажутся таковыми. Он ставит все разрешенные вопросы так, будто они не были разрешены…
Они встретились еще раз, и Эйнштейн попросил Шестова продолжить объяснения. Но сам уже не помнил ничего из того, что было ему сказано в первый раз…»
И никуда от этого не денешься. У Мартина Бубера есть хорошее определение таких диалогов: "Разговоры глухих"

Плотина ПлОтина

Наконец-то, благодаря отпуску, появилась возможность «поупражняться в философии». Восстановил свои записи по Льву Шестову и продолжил книгу о нем. Все своим чередом: Париж середины 1920-х годов, книга Шестова о Паскале с «очной ставкой» с воскрешением мертвых философов, прибытие философского парохода из России, забота о Гершензоне, которого так и не получилось спасти…
В той безумной обстановке Шестову удалось найти одно «умное» имя – Плотин, римлянин египетского происхождения, «апологет неоплатонизма», как его величают учебники и «ходячие университетские курсы». Шестов посвятил ему работу: «Неистовые речи. Об экстазах Плотина». И вот целую неделю, невзирая на стоматологические обстоятельства, живу античной «Эннеадой». Один «экстаз» Плотина считаю для нашей российской эпохи ключевым –

«чтобы спасти Россию, нам нужно стать неоплатониками».

Но об этом лучше говорить медленно и скучно, с расстановкой, оттягиваясь…

И вправду, Шестов не ошибся в своей философской интуиции – именно «Эннеады» Плотина оказались главным водоразделом между классической античной философией и новым европейским временем. Они словно были похожи на огромную дамбу водохранилища, где, накатываясь волнами, смешивались тонны кубов эллинской мудрости, пусть и отравленные сократовской цикутой и вызывающие оцепенение самоочевидностями разума.
«Пока душа в теле, она спит глубоким сном», - цитировал он Плотина и называл эти слова ключом к его философии. В этой телесности сплелись не только «смутный дух» раннего средневековья, не только «ужасы бытия» времен упадка римской империи, не только бренность человеческого существования, от которого гностики предлагали бежать – и чем раньше, тем лучше. Нет, в этой телесности – и весь золотой век с золотыми серединами, все благопристойные истины, накопленные со времен Сократа и Платона и повязавшие бытийственный человеческий разум.
Но нужно просыпаться!
Шестов приводит знаменитый опыт Плотина из IV книги «Эннеад», который в разных переводах звучал практически одинаково:

«Часто я пробуждаюсь от своего тела к себе самому; я становлюсь недосягаем для внешнего мира, я внутри себя; я вижу красоту, исполненную величия. Тогда я верю: я, прежде всего, принадлежу к высшему миру; жизнь, которой я живу в эти моменты, – лучшая жизнь; я сливаюсь с Божественным, живу в нем. Достигнув этого высшего взлета, я останавливаюсь; я возвышаюсь над любой другой духовной реальностью. Но после этого отдохновения в Божественном, опускаясь от интуиции до рефлексии и рассуждения, я спрашиваю себя: как я мог и раньше и вновь пасть так низко, как могла моя душа оказаться внутри тела, если, даже находясь в этом теле, она такова, какой мне предстала».

Шестов приводит и словно не замечает, что в этом опыте возвышения и ниспадания в равной степени есть и Единое, и конечное, и целое, и часть; что в этом движении душа не стряхивает разум, как быль с сапог, и лишь удивляется – какой же незрячей она была прежде. В этом движении экстазы Плотина словно открывают шлюзы и философскому диалектическому познанию, и религиозным личностным интуициям, и этическим чаяниям о будущем. Неудивительно, что неоплатонизм, разлившись по временам и весям, проник буквально во все философские направления и школы; он, как вселенский потоп, не обошел ни одного философа, заставив каждого «барахтаться с придыханием» в нахлынувшей пучине самопознания.

Вот и нам, хитромудрым, сейчас впору задуматься: как же так случилось, что будучи дарована высшей красотой, логосом и духом, наша душа так быстро обросла всяким гиблым известняком и прочей морской дрянью, превратившись в «искристую клоаку»? Того ли мы ждали, полируя тачки и строя особняки? Того ли мы ждем, до сих пор считая «эту каменно-железную  хрень» вершиной, венцом человеческой жизни?
Экстаз, катарсис Плотина дает новое движение: мы, забывая про наносное и текущее, поднимаемся куда-то к вершинам красоты и божественного Единого начала, ищем в себе Свет, который на самом деле всегда был в нас с рождения.  И ведь можем найти его – не конченные же мы уроды и дегенераты! А потом, обновленные, познавшие мир, осветленные и прозревшие вернемся обратно, открыв шлюзы плотины Плотина для очищения наших представлений о мире и наших действий в этом мире.

Тем, кто считает Плотина и неоплатонизм идеалистическим учением, скажу сразу – я с вами полностью согласен. Как и с «эллинизацией христианства», которая была «узаконена» еще бл. Августином. Как и с возможностью личного религиозного опыта, откровения, которое к нам нисходит так нечасто. Поэтому давайте сделаем вид, что в данный пост-момент мы просто не прочли друг друга. Хотя…
 

Пепел Лундберга

Об этом – что мешает нам высказаться глубоко и думать масштабно – мне хотелось написать давно. Когда у меня «ушел» ноутбук с последними главами книги о Льве Шестове, я думал, что мне к «вечному и большому» уже не вернуться (Макс Бодягин меня поймет и Надя Розенберг, которая в гипсах). Читаю друзей в блогах – а они словно сговорились стать информационными агентствами: ну ни дня без блога! Текущих впечатлений так много (хотя эти впечатления я читаю с большим удовольствием и признательностью)!

Благо, я провалился в «исторический» отпуск – как минимум, в эмиграцию 1920-х годов. И хочу поделиться одной историей.

 

 

Collapse )


Мера Протагора

У Льва Шестова в «Дерзновениях и покорностях» («На весах Иова») есть странная, на первый взгляд даже злобная мысль: он поставил Платона и Аристотеля на одну доску с Анитом и Мелитом – теми самыми, которые когда-то отравили Сократа. Поставил за то, что они всей силой своего философского таланта обрушились на Протагора, от которого и сочинений-то не осталось.

В Протагоре, в этом древнем греке, более древнем, чем классическая греческая философия, было что-то такое, что неподвластно ни критикам, ни времени, ни восприятию. «Протагору, как пишет Шестов, открылось больше, чем это, по плану богов, людям знать полагается…»

 

Открыть его «биографически» тоже не получится. О нем сохранилось несколько свидетельств в духе и пересказе Диогена Лаэртского. Так, рассказывают, что Протагора обучил философии Демокрит, который взял его в ученики, увидев, как тот рационально укладывает поленья в вязанки.

Протагор преуспел в искусстве риторики и софистики и вполне успешно «торговал истиной», запутывая собеседников в противоречиях и тем самым объясняя молодым юношам, которым он преподавал, искусство спора. Говорят, получал за свои уроки очень хорошие деньги, перебираясь из одного города в другой, от одного богатого дома к другому.

У меня мало сомнений в том, что древнегреческие софисты много веков спустя выродились в современных юристов. Протагор также не пренебрегал судами. Б. Рассел приводит апокрифический рассказ о протагоровских методах обучения. Одному молодому человеку Протагор пообещал, что сам отдаст юноше деньги, если тот выиграет свой первый процесс. Но оказалось, что первый судебный процесс этого молодого человека был возбужден самим Протагором. Никаких шансов победить, естественно, у юноши не было.

От протагоровых сочинений в истории остались лишь названия. Его книгу «О богах» в Афинах сожгли за нелестное обращение с богами же, а философа выставили из города.

Конец Протагора не известен. Чаще всего говорят, что он, отправившись на Сицилию, утонул при кораблекрушении.

 

Но то, что осталось от Протагора, достойно всей последующей философии. Это и пытался сказать Шестов, для которого «война с разумом», война с довлеющими над человеком «вечными истинами» и «золотой аристотелевской серединой». В Протагоре он не просто нашел родственную душу – он словно ступил на древнюю замшелую кочку посреди топкого философского болота, и с нее стал «верить, потому что абсурдно».

Три мысли сохранились с Протагора; всего три – но какие!

«О богах невозможно сказать ни что они существуют, ни что их не существует; ибо на пути к получению такого знания слишком много препятствий, главные из которых невозможность познания этого предмета посредством разума и краткость человеческой жизни».

Сказал – и точно зарубил теологию на корню. Афиняне не простили.

«О каждой вещи существует два противоречащих друг другу суждения».

А потому нельзя ничего доказать, нельзя ничего опровергнуть. Человеческий разум вечно вынужден блуждать в потемках, и золотая середина не послужит ему просветом.

И последнее, самое знаменитое: «Человек есть мерою всех вещей – существующих, что они существуют, и не существующих , что они не существуют».

«Как понять смысл этих изречений? – спрашивает Шестов. - С одной стороны - они нелепы, ибо заключают в себе явное противоречие. Но именно потому, что они так вызывающе, так очевидно нелепы, мы обязаны предположить, что под ними скрывается иное содержание…

Как пугает людей и сейчас изречение Протагора: человек есть мера вещей! И какие усилия сделала человеческая мысль, чтоб убить и Протагора и его учение! И такие люди, как Сократ, Платон, Аристотель, которые всей душой любили и прямоту, и правдивость, и искренно хотели служить одной только истине. Они боялись, что если принять Протагора, то придется стать ненавистниками разума, т. е. совершить над собой духовное самоубийство. То-то и есть, что боялись! А бояться нечего было…»

 

Насчет страха Шестов, может быть, ошибается – было чего бояться: и старым философам, и новым, и будущим.

Потому что после Протагора более внятного объяснения невнятности человеческой жизни философия так и не дала.